M.Melomanov - SoundEX - Клуб любителей хорошего звука Jump to content

M.Melomanov

Members
  • Content Count

    102
  • Joined

  • Last visited

Community Reputation

43 Neutral

Информация

  • Город
    Урал
  • Audio system
    NAD + Audiovector

Recent Profile Visitors

The recent visitors block is disabled and is not being shown to other users.

Display Name History

  1. не повредит ли проигрывателю Philips CD650 одновременное подключение обоих аналоговых выходов к усилителю ?
  2. а не повредит ли проигрывателю Philips CD650 одновременное подключение обоих аналоговых выходов к усилителю ?
  3. я спокоен. просто интересно, критика огульная или результат прочтения. безусловно. хотя я под «салонное чтение» даже символистов бы не подгонял, как-то узко это , а тем более имажинистов, да и всех остальных -истов
  4. странно... неужели не понятно, что навскидку назвал нескольких, надеюсь, известных вам имен разных поколений и воззрений, высоко ценивших Мариенгофа ? давно разобрался. а советы я и сам давать мастак представляю. занятный бы разговор вышел. представляю. именно в такой среде, ещё в СССР, мне посоветовали обратить внимание на творчество имажинистов. не простое это было занятие, если при стипендии в 40 руб. Роман без вранья стоил минимум 50 руб., Стихами чванствую минимум 20, а любимую Лошадь как лошадь (это Шершеневич, если кто не в курсе) удалось поймать лишь в перестройку за месячную зарплату. Это сейчас всё издано-переиздано, бери что хошь. Господа, а вы сами-то читали «Циников»? «Роман без вранья»? «Мой век...» ? Если читали, то на моей памяти вы первые, кто отправил его на «антресоли».
  5. Николай Алексеевич Клюев (1884—1937) Из сборника «Сосен перезвон». * * * На песню, на сказку рассудок молчит, Но сердце так странно правдиво, — И плачет оно, непонятно грустит, О чём? — Знают ветер да ивы. О том ли, что юность бесследно прошла, Что поле заплаканно-нище? Вон серые избы родного села, Луга, перелески, кладбище. Вглядись в листопадную странничью даль, В болот и оврагов пологость, И сердцу-дитяти утешной едва ль Почуется правды суровость. Потянет к загадке, к свирельной мечте, Вздохнуть, улыбнуться украдкой — Задумчиво-нежной небес высоте И ивам, лепечущим сладко. Примнится чертогом — покров шалаша, Колдуньей лесной — незабудка, И горько в себе посмеётся душа Над правдой слепого рассудка. <1911> * * * Весна отсияла… Как сладостно больно, Душой отрезвяся, любовь схоронить. Ковыльное поле дремуче раздольно, И рдяна заката огнистая нить. И серые избы с часовней убогой, Понурые ели, бурьяны и льны Суровым безвестьем, печалию строгой — «Навеки», «Прощаю», — как сердце полны. О, матерь-отчизна, какими тропами Бездольному сыну укажешь пойти: Разбойную ль удаль померять с врагами, Иль робкой былинкой кивать при пути? Былинка поблекнет, и удаль обманет, Умчится, как буря, надежды губя; Пусть ветром нагорным душа моя станет Пророческой сказкой баюкать тебя. Баюкать безмолвье и бури лелеять, В степи непогожей шуметь ковылём, На спящие сёла прохладою веять И в окна стучаться дозорным крылом. <1911> * * * В морозной мгле, как око сычье, Луна-дозорщица глядит; Какое светлое величье В природе мертвенной сквозит. Как будто в поле, мглой объятом, Для правых подвигов и сил, Под сребротканым, снежным платом Прекрасный витязь опочил. О, кто ты, родина? Старуха? Иль властноокая жена? Для песнотворческого духа Ты полнозвучна и ясна. Твои черты январь-волшебник Туманит вьюгой снеговой, И схимник-бор читает требник, Как над умершею тобой. Но ты вовек неуязвима, Для смерти яростных зубов, Как мать, как женщина, любима Семьёй отверженных сынов. На их любовь в плену угрюмом, На воли пламенный недуг, Ты отвечаешь бора шумом, Мерцаньем звёзд да свистом вьюг. О, изреки: какие боли, Ярмо какое изнести, Чтоб в тайниках твоих раздолий Открылись торные пути? Чтоб, неизбывная доселе, Родная сгинула тоска, И легкозвоннее метели, Слетала песня с языка? <1911>
  6. скажите это Есенину, Шостаковичу, Бродскому, Прилепину... да и поставил я его на 3е место,не на 1е
  7. Владислав Ходасевич Из книги "Путём зерна" - "Обезьяна" Была жара. Леса горели. Нудно Тянулось время. На соседней даче Кричал петух. Я вышел за калитку. Там, прислонясь к забору, на скамейке Дремал бродячий серб, худой и чёрный. Серебряный тяжелый крест висел На грУди полуголой. Капли пота По ней катились. Выше, на заборе, Сидела обезьяна в красной юбке И пыльные листы сирени Жевала жадно. Кожаный ошейник, Оттянутый назад тяжелой цепью, Давил ей горло. Серб, меня заслышав, Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я Воды ему. Но, чуть её пригУбив,— Не холодна ли,— блюдце на скамейку Поставил он, и тотчас обезьяна, Макая пальцы в воду, ухватила Двумя руками блюдце. Она пила, на четвереньках стоя, Локтями опираясь на скамью. ДосОк почти касался подбородок, Над теменем лысеющим спина Высоко выгибалась. Так, должнО быть, Стоял когда-то Дарий, припадая К дорожной луже, в день, когда бежал он Пред мощною фалангой Александра. Всю воду выпив, обезьяна блюдце Долой смахнула со скамьи, привстала И — этот миг забуду ли когда? — Мне чёрную, мозолистую руку, Ещё прохладную от влаги, протянула… Я руки жал красавицам, поэтам, Вождям народа — ни одна рука Такого благородства очертаний Не заключала! Ни одна рука Моей руки так братски не коснулась! И, видит Бог, никто в мои глаза Не заглянул так мудро и глубОко, Воистину — до дна души моей. Глубокой древности сладчайшие преданья Тот нищий зверь мне в сердце оживил, И в этот миг мне жизнь явилась полной, И мнилось — хор светил и волн морских, Ветров и сфер мне музыкой органной Ворвался в уши, загремел, как прежде, В иные, незапамятные дни. И серб ушел, постукивая в бубен. Присев ему на левое плечо, Покачивалась мерно обезьяна, Как на слоне индийский магараджа. Огромное малиновое солнце, Лишенное лучей, В опаловом дыму висело. Изливался Безгромный зной на чахлую пшеницу. В тот день была объявлена война. 7 июня 1918, 20 февраля 1919
  8. Андрей Белый Симфония (2-я, драматическая) 1901 г. процитирую начало, ссылка в конце текста - «ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1. Стояла душная страда. Мостовая ослепительно сверкала. 2. Трещали извозчики, подставляя жаркому солнцу истертые, синие спины. 3. Дворники поднимали прах столбом, не смущаясь гримасами прохожих, гогоча коричнево-пыльными лицами. 4. На тротуарах бежали истощенные жаром разночинцы и подозрительные мещане. 5. Все были бледны, и надо всеми нависал свод голубой, серо-синий, то серый, то черный, полный музыкальной скуки, вечной скуки, с солнцем-глазом посреди. 6. Оттуда лились потоки металлической раскаленности. 7. Всякий бежал неизвестно куда и зачем, боясь смотреть в глаза правде. 1. Поэт писал стихотворение о любви, но затруднялся в выборе рифм, но посадил чернильную кляксу, но, обратив очи к окну, испугался небесной скуки. 2. Ему улыбался свод серо-синий с солнцем-глазом посреди. 1. Двое спорили за чашкой чаю о людях больших и малых. Их надтреснутые голоса охрипли от спора. 2. Один сидел, облокотившись на стол. Он поднял глаза к окну. Увидел. Оборвал все нити разговора. Поймал улыбку вечной скуки. 3. Другой наклонил к нему свое подслеповатое лицо, изрытое оспой, и, обрызгивая слюной противника, докрикивал свое возражение. 4. Но тот не пожелал обтереть лицо свое платком; он удалился в глубокое, окунулся в бездонное. 5. А торжествующий противник откинулся на спинку стула, глядя на молчащего из-под золотых очков добрыми, глупыми глазами. 6. Он ничего не знал о разоблачении последних покровов. 7. А на улицах, где было душно и ослепительно бело, проехали поливальщики в синих куртках. 8. Они сидели на бочках, а из-под бочек лилась вода. 1. Дома гора горой топорщились и чванились, словно откормленные свиньи. 2. Робкому пешеходу они то подмигивали бесчисленными окнами, то подставляли ему в знак презрения свою глухую стену, то насмехались над заветными мыслями его, выпуская столбы дыма. 3. В те дни и часы в присутственных местах составлялись бумаги и отношения, а петух водил кур по мощеному дворику. 4. Были на дворике и две серые цесарки. 5. Талантливый художник на большом полотне изобразил «чудо», а в мясной лавке висело двадцать ободранных туш. 6. И все это знали, и все это скрывали, боясь обратить глаза свои к скуке. 7. А она стояла у каждого за плечами невидимым, туманным очертанием. 8. Хотя поливальщики утешали всех и каждого, разводя грязь, а на бульваре дети катали обручи. 9. Хотя смеялся всем в глаза свод голубой, свод серо-синий, свод небесный и страшный с солнцем-глазом посреди. 10. Оттуда неслись унылые и суровые песни Вечности великой, Вечности царящей. 11. И эти песни были как гаммы. Гаммы из невидимого мира. Вечно те же и те же. Едва оканчивались, как уже начинались. 12. Едва успокаивали — и уж раздражали. 13. Вечно те же и те же, без начала и конца. 1. День кончался. На Пречистенском бульваре играла военная музыка, неизвестно зачем, и на бульвар пришли многие обитатели домов и подвалов, неизвестно откуда. Ходили взад и вперед по бульвару. Стояли перед музыкой, тесня и толкая друг друга. 2. Отпускали шуточки, наступали медвежьими лапами на платье дам; а человек с палочкой все махал и махал ею. Трубачи, насупив брови, выводили: «Смейся, паяц, над любовью разбитой, смейся, что жизнь отравлена навсегда». 3. Зелено-бледный горбач с подвязанной щекой гулял на музыке, сопровождаемый малокровной супругой и колченогим сынишкой. 4. На нем было желтое платье, огненные перчатки и громадный цилиндр. Это был врач городской больницы. 5. Еще вчера он отправил в сумасшедший дом одного чахоточного, который в больнице внезапно открыл перед всеми бездну. 6. Сумасшедший тихо шептал при этом: «Я знаю тебя, Вечность!» 7. Все ужаснулись, услышав о скрываемом, призвали горбатого врача и отправили смельчака куда не следовало. 8. Это было вчера, а сегодня горбатый врач гулял на музыке с малокровной супругой и колченогим сынишкой... 1. В модном магазине работал лифт. Человек, управлявший занятной машиной, с остервенением летал вверх и вниз вдоль четырех этажей. 2. Везде стояли толпы дам и мужчин, врывавшиеся в вагончик, давя и ругая друг друга. 3. Хотя тут же были устроены лестницы. 4. И над этой толкотней величаво и таинственно от времени до времени возглашалось деревянным голосом: «Счет». 1. У окон книжного магазина стоял красивый юноша в поношенной тужурке, с непомерно грязной шеей и черными ногтями. 2. Он сантиментально смотрел на экземпляр немецкого перевода сочинений Максима Горького, пощипывая подбородок. 3. Перед книжным магазином стояла пара рысаков. На козлах сидел потный кучер с величавым лицом, черными усами и нависшими бровями. 4. Это был как бы второй Ницше. 5. Из магазина выскочила толстая свинья с пятачковым носом и в изящном пальто. 6. Она хрюкнула, увидев хорошенькую даму, и лениво вскочила в экипаж. 7. Ницше тронул поводья, и свинья, везомая рысаками, отирала пот, выступивший на лбу. 8. Студент постоял перед окном книжного магазина и пошел своей дорогой, стараясь держать себя независимо. 1. Много еще ужасов бывало... 1. Темнело. На востоке была синяя дымка, грустно туманная и вечно-скучная, а с бульвара неслись звуки оркестра. 2. Каждый точно сбросил с плеч свою скуку, а мальчишки и девчонки бегали по улицам с букетиками незабудок. 3. В тот час по всем направлениям можно было встретить угрюмых самокатчиков. В поте лица они работали ногами и сгибали спины; они угрожали звонками и таращили глаза, перегоняя друг друга. 4. В тот час философ возвращался домой своей деланной походкой, неся под мышкой Критику чистого разума. 5. Ему встретился на извозчике господин в котелке с рыжими отпрысками бороды. 6. Он сосал набалдашник своей трости, напевая веселую шансонетку. 7. Обменялись поклонами. Философ с деланной небрежностью приложил руку к фуражке, а сидящий на извозчике раздвинул рот, чтобы обнаружить свои гнилые зубы, и приветственно повращал кистью руки. 8. Не был он умником, но отец его отличался умом... 9. И то место, где они взаимно почтили себя приветствиями, опорожнилось... Справа виднелась спина философа и корешок Критики чистого разума, а слева — согбенный извозчик погонял свою клячу, увозя седока. 10. А над пустым местом из открытого окна раздавались плачевные звуки: «Аууу, аууу». 11. Это консерваторка пробовала голос. 1. Философ позвонил. И когда ему отворили, он швырнул на стол Критику чистого разума, а сам в беспредметной скуке упал на постель. 2. Последняя его мысль была такова: «Кант без Платона — туловище без головы». Он заснул и в мыслях своих был как бы без головы. 3. А бюст Иммануила Канта укоризненно качал головой и показывал язык спящему философу, стоя на письменном столе. 4. Философ спал. А над ним сгущались тени, вечно те же и те же, суровые и нежные, безжалостно мечтательные. 5. Сама Вечность разгуливала в одинокой квартире; постукивала и посмеивалась в соседней комнате. 6. Садилась на пустые кресла, поправляла портреты в чехлах. 7. Уже книжные шкафы бросали суровые тени, и тени встречались и, встречаясь, сгущались... Точно прятались в тени. 8. Но там никого не было, кроме Иммануила Канта и Платона, стоявших в виде поясных бюстов на столе. 9. Кант жаловался Платону на тугоумие молодого философа, а философ спал в час вечерних сумерек с бледным, ироническим лицом и сжатыми губами... И малый ребенок мог придушить его. 10. Его обдувал свежий ветерок после жаркого дня, ворвавшийся из открытого окна. 11. Из открытого окна неслись удары по мягкому: это жители подвального этажа выбивали пыль из мебели, вытащив ее на двор. 12. И он проснулся; и первою мыслью его была мысль о невозможности соединения учений Канта и Платона; и он поднял усталую голову со скомканных подушек; и он содрогнулся от вечернего холода. 13. И прямо в глаза ему смотрел резко очерченный месяц на темной, эмалевой сини... красный месяц. 14. Он вскочил в ужасе и схватил себя за голову; как безумно влюбленный, впился в бледнеющий круг. 15. Если бы снаружи заглянуть к нему в окно, страшно было бы увидеть лицо его, бледное, затененное, усталое. 16. Вечно так же и так же он глядел в дни весенних полнолуний. 17. Его нервы шалили, и он обратился к валерьяновым каплям. 1. А в соседней комнате висело огромное зеркало, отражавшее в себе вечно то же и то же. 2. Там был ужас отсутствия и небытия. 3. Там лежала на столе Критика чистого разума. 1. Была полночь. Улицы опустели. 2. Была одна улица вдоль сонной реки. К реке сбегали четыре переулочка. 3. Это был Первый Зачатьевский, Второй Зачатьевский, Третий Зачатьевский и, наконец, Четвертый Зачатьевский. 4. В небе словно играли вечные упражнения. Кто-то брал пальцем ту и другую ноту. 5. Сначала ту, а потом другую. 6. На опустелом тротуаре, озаренный фонарными огнями, семенил человечек в пенсне на вытянутом носе. 7. Ноги его были в калошах. Под мышкой он нес зонтик, хотя было тепло и сухо. 8. В руках он держал фолиант. Это было житие святого. 9. Он шагал неслышно, проплывая, как тень. 10. Он шел неизвестно откуда, и никто не мог сказать, куда он придет...» https://rvb.ru/belyi/01text/01symph/02symph.htm
  9. Коли уж зашла речь о прозе. Одно время в моде были разные топ-3, 10, 20 ... Предлагаю обменяться личными "топами", но не поэтическими, а прозаическими. Хочу начать с русской-советской прозы, созданной после 1917 г., но укладывающейся во временные рамки периода. Мой топ-3 этого периода - 1. Михаил Булгаков 2. Михаил Шолохов 3. Анатолий Мариенгоф Два первых имени в комментариях не нуждаются. А вот последнее стоит прокомментировать. Мариенгоф был интересным поэтом, но прозаиком он был выдающимся ! Его лучшими произведениями являются романы "Роман без вранья", "Циники" и книга мемуаров "Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги." http://lib.ru/RUSSLIT/MARIENGOF/roman.txt http://www.libros.am/book/read/id/69370/slug/mojj-vek-moya-molodost-moi-druzya-i-podrugi https://www.litmir.me/br/?b=19130&p=1 http://lib.ru/RUSSLIT/MARIENGOF/cynix.txt Не знаю, стоит ли у него читать «Бритый человек» - бред, хотя любители чёрного юмора и всяческого "андеграунда" могут быть в восторге, а также исторический роман «Екатерина» - абсолютно оригинальный, но написанный с таким ехидством и неприязнью к историческим персонажам и быту 18го века, что в определённый момент я просто забросил его на середине. Фрагмент для затравки из мемуаров - "...В газете «Советская страна» была напечатана моя поэма «Магдалина». Одним из редакторов газеты был Борис Федорович Малкин, мой земляк по Пензе. Одновременно он заведовал и Центропечатыо. Дня через три после выхода номера газеты с «Магдалиной» я зашел к нему в кабинет: — Доброе здоровье, Борис Федорович. Он поднял на меня свои большие коричневые, всегда очень грустные библейские глаза и сказал пискливым голоском, столь же безнадежно-грустным, как и глаза: — Здравствуйте, Анатолий. Садитесь. Побеседуем. А перед дверью кабинета ждали приема два сотрудника Центропечати с желтыми папками для бумаг и несколько посетителей. Я спокойно сел в архиерейское кресло, еще не протертое советскими служащими, поэтами, писателями, журналистами и прочей богемой, приходящей к Малкину по делу и без всякого дела. — Вчера ночью, Анатолий, я был в Кремле у Ильича, — грустно пропищал Малкин. — Он только что прочел вашу «Магдалину». Борис Федорович замолчал. А глаза его стали еще грустней. «Ладно, — подумал я, — мы тоже не лыком шиты. Мы тоже умеем помолчать, когда надо. Посмотрим, кто кого перемолчит». И я перемолчал Бориса Федоровича, хотя это было дьявольски трудно. — Ильич спросил меня: «Сколько лет ему, этому вашему поэту?» Я, Анатолий, ответил: «Лет двадцать». — Мне двадцать два года, Борис Федорович. — Неужели? И он тут же добавил, как в таких случаях добавляют почти все и почти всегда: — До чего же быстро летит время!… Как сейчас помню вас в Пензе. Помню тоненьким хорошеньким гимназистиком в светлой шинели. Вы явились ко мне в редакцию «Чернозёма» с синей тетрадочкой в руке, в ней были ваши первые стихи. А вот теперь, Анатолий, вы уже… И Малкин опять замолчал. Но на этот раз у меня не хватило выдержки, и я хрипло спросил: — Что сказал Ленин о моей поэме? — Ничего. — Как ничего! — Но о вас, Анатолий, Владимир Ильич сказал: «Больной мальчик». — Это все? — Да. После этого Ильич сразу же заговорил о делах Центропечати. Надо признаться, я очень обиделся на Ленина и за «больного» и за «мальчика». "Черт побери — "больной! «. Да у меня и насморка никогда не бывает!… „Мальчик!…“ „Мальчик!…“ Меня уже вся Россия читает и пол-Европы, а он…» Друзья знали, что я даже год тому назад бледнел от злости, когда в статьях или на диспутах меня называли «молодым поэтом». После малкинского разговора в Кремле «Советская страна» напечатала обо мне две хвалебные рецензии — о книжице «Витрина сердца», изданной еще в Пензе, и о «Магдалине». Рецензентам, конечно, и в голову не влетело называть меня в них «больным мальчиком». Хотя Малкин уже широко разнес по Москве свой разговор с Владимиром Ильичом о «Магдалине»..."
  10. почему «помещать Белую гвардию в Петербург» ? у каждого, даже самого отдельного явления, есть истоки и предтечи. невозможно проснуться и ни с того, ни с сего сочинить «Копыто инженера». . и уж тем более Мастера...
  11. Булгаков ровесник Серебряного века, впитавший в себя его суть, атмосферу. Истоки его произведений можно смело искать в Симфониях и Петербурге Андрея Белого, Творимой легенде и рассказах Фёдора Сологуба, Огненном ангеле Валерия Брюсова, трилогии Христос и Антихрист Дм.Мережковского и т.д., и т.п. Да и в соцреализм Булгаков явно не вписывается, гениальный осколок империи, «из бывших».
  12. https://zen.yandex.ru/media/id/5b31001021aed500a99ffe4c/tam-pticy-ne-poiut-film-ot-liberalnoi-intelligencii-o-tom-kak-oni-by-zapuskali-gagarina-v-kosmos-5e53da6d9f3ad148f415d533
  13. А вот это глобальный вопрос. Что тогда настоящая поэзия ? Должна ли она непременно содержать глубокий смысл ? Для меня слово в стихах первичнее смысла, поэтому вот такой Бальмонт - образец чистейшей настоящей поэзии, где можно смаковать каждую строчку - ФАНТАЗИЯ Как живые изваянья, в искрах лунного сиянья, Чуть трепещут очертанья сосен, елей, и берёз; Вещий лес спокойно дремлет, яркий блеск Луны приемлет, И роптанью ветра внемлет, весь исполнен тайных грёз. Слыша тихий стон метели, шепчут сосны, шепчут ели, В мягкой бархатной постели им отрадно почивать, Ни о чём не вспоминая, ничего не проклиная, Ветви стройные склоняя, звукам полночи внимать. Чьи-то вздохи, чьё-то пенье, чьё-то скорбное моленье, И тоска, и упоенье, — точно искрится звезда, Точно светлый дождь струится, — и деревьям что-то мнится, То, что людям не приснится, никому и никогда, Это мчатся духи ночи, это искрятся их очи, В час глубокий полуночи мчатся духи через лес. Что их мучит, что тревожит? Что, как червь, их тайно гложет? Отчего их рой не может петь отрадный гимн Небес? Всё сильней звучит их пенье, всё слышнее в нём томленье, Неустанного стремленья неизменная печаль, — Точно их томит тревога, жажда веры, жажда Бога, Точно мук у них так много, точно им чего-то жаль. А Луна всё льёт сиянье, и без муки, без страданья, Чуть трепещут очертанья вещих сказочных стволов; Все они так сладко дремлют, безучастно стонам внемлют, И с спокойствием приемлют чары ясных светлых снов. 1894 А если глубокое содержание впихивать в корявые или скучные стихи, то «пишите прозой, господа !».
  14. Почему-то не сопереживаю женским страданиям Ахматовой. А вот женским страданиям Цветаевой сопереживаю - ох, странно это
×
×
  • Create New...